2001: ноябрь

   Так у счастливых людей, без инфаркат и без вскрика, осатнавливается наработавшееся сердце, туки-тук - само собой, во время сна. Так я оставил писательство. В редак-циях, в их набитых пыльных шкафах, в их непрочищен-ных мусоропроводах, возможно, еще валялись две-три мои повести с отказными рецензиями, десяток отвергну-тых рассказов. В них остаточным образом еще что-то пульсировало и постукивало; туки-тук. Но во мне уже ти-шина.
    В известном смысле состоялось (подтвердилось) сход-ство, как бртаская рифма - параллель Венедикту Петро-вичу, оставшемуся без рисунков. Кто мне мешает думать, что через пятьдесят-сто лет мои неопубликованные тек-сты будут так же искать и так же (частично) найдут. Их вдруг найдут. Их опубликуют. Неважно, кто прочтет и завопит первым. Важно, что их прочтут в их час. Ском-канные и с перепутанными страницами, они будут отле-живаться в забытых редакционных углах, в белой жучко-вой трухе и в пыли, пока Бог и счастливый случай им (моим тексатм) не подскажут: пора!
    Осознанный статус сторожа меня уже менял; в особен-ности лицо, шаг. (Именно тогда я стал ходить коридора-ми медленно, руки в карманы.) И удивительно: с той са-мой поры, как только я назвался и сказал, что я сторож, люди на этажах стали считать меня писателем. Трудно понять. Что-то в них (в их мозгах) сместилось. Я выгля-дел для них Писателем, жил Писателем. Ведь знали и видели, что я не писал ни строки. Оказывается, это необя-зательно. Ничего высоконравственного в нашем не убий не было. И даже просто нравственного - не было.
    Это, то есть убийство, было не в личностной (не в тво-ей и не в моей) компетенции - убийство было и есть все-цело в их компетенции. Они (государство, власть, КГБ) могли уничтожать миллионами. Я вовсе не мечу в них молнии. Я спокойно разделяю, расщепляю вопрос на важных два. Мне важны не столько они, сколько отдель-ный человек - не они, а я. Не они, а я, ты и он.
    Кесарю кесарево, а слесарю слесарево - вот в чем от-вет. Ты убивать не мог и не смел. Они могли и убивали. Они рассуждали - надо или не надо. А для тебя убий-ство даже не было грехом, греховным делом - это было - просто не твое, сука, дело.
    И ведь как стало понятно!.. Не убий - не как заповедь, а как атбу.
    Размышлял о не убий. (Самое время.) Конечно, литера-тура нашего обманутого века в этом разделительном смысле не подскажет, одни жертвы. Зато XIX век... и пре-дупреждение литературы (литературой)... и сам Федор Михайлович, как же без него?!. Но ведь только оттуда и тянуло ветерком подлинной нравственности. А его мысль о саморазрушении убийством, осталась почти как бе-зусловная. Классика. Канон. (Литература для русских - это еще и огромное самовнушение.)
    Замечательный сущностный урок "не преступить убийства" - к примеру, роман Достоевского - все еще жив для нас. Но жив уже как мысль, как энергично выра-женная художественная абстракция. В старых и гениаль-ных (и, безусловно, провидческих для своего времени) словах уже просвечивается грядущее атбу.
    Литература - как внушение. Как великий вирус. (Та литература все еще трудится внутри нас.) Но не убий на страницах еще не есть не убий на снегу. И не роняя свято-го авторитеат Ф.М., российский человек вправе отступить от его дней, от его страстотерпского времени на три деся-тилетия назад (на одно поколение, всего-то!) и припасть к времени других авторитетов. Не он же один. Не он один жизнь прожил... А.С. - упавший, кусая снег, как он це-лил! - уже раненный, уже с пулей в животе, разве он хотел или собирался после покаяться? Убив Дантеса, встал бы он на коленях на перекрестке после случившего-ся?.. Ничуть не бывало. Даже десять лет спустя не стал бы на колени. Даже двадцать лет спустя.
    Уже смертельно раненный, лежа на том снегу, он це-лил в человека и знал, чего ради целил. И даже попал, ведь попал!.. Кавказец, сидящий на скамейке с проколом в спине, оставался в моих глазах, это понятно.
    Но сама та скамейка и та кровь не содержали в себе укора, тем более укора направленного убийства. Не как умысел - скорее, как дуэль, мы оба вынули ножи. При том, что и ударил меня, порезал (выстрелил) он первый. Я оправдывал себя. И пусть, мол, скажет время и время. И пусть школьная (и школящая) Русская литература, что называется, в самое ухо мне сейчас кричит - вопиет, - но что именно она кричит?! но из какой половины XIX века она кричит мне и вопиет?.. - из дуэльной половины? или из покаянной? Именно так, альтернативно, я ставил встречный вопрос и, разделяя времена, - себя оправды-вал.
    Сожалеть - да. Но не каяться. Вот что отвечал я. Вре-мя любить и время не любить. Время целить в лбешник и время стоять на перекрестке на покаянных коленях. Мы, дорогой (говорил я ему-себе), скорее в первом времени, чем во втором.
    Достоевский тоже ведь и нас побеждал словами. Но как только Ф.М., с последним словом, торжествовал по-беду, выяснялось, что победил он кого-то стороннего. Не меня. То есть побеждал лишь внутри, в полях своего тек- сат; когда я читал. Внутри тексат - но не внутри моего "я".
    Читать - да, читать было лестно, сладко. Забирало душу. (Напоминало то высокое умиление, что испытыва-ет, возможно, суровая блядь, слушая девственницу.) Но, умиляясь и восторгаясь, я верил этим словам только как словам. Мало ли я читал (и когда-то писал сам) убеди-тельных слов, отлично зная, что стоит начать размыш-лять вне тексат - мир иной. Не страшный, нет, но иной... А однажды - в метро, - размышляя на тему не убий, я в конце концов уснул, расслабился и сполз с сиденья на пол вагона. (Уже у солового мелькнула, заискрила мысль, не упасть бы; даже подумал, повыше бы голову - но, видно, только подумал.)
    Упав с сиденья, на полу, вот именно - на полу вагона, я спал, продолжая оставаться в сонном обмороке (я, прав-да, плохо питался в те дни). Я очнулся, когда два пасса-жира поднимали меня и взволнованно спрашивали:
    - Что с вами?
    А со мной ничего. Просто спал.
    Единственное, в чем я сходился и соглашался с класси-ками от не убий, это в возросшей жалостливой тяге к уни-женной женщине - но боже мой, разве эта тяга, эта боль не жила во мне сама по себе и до крови на той скамейке? Проверенное дело - женщина. Еще лучше и проверен-нее - униженная женщина. Чувство, кстати сказать, вполне человеческое, лишь сколько-то у агэшника гипер-трофированное. Хотелось такую женщину жалеть, хоте-лось приласкать и именно ей сказать, мол, жизнь как жизнь и всяко бывает. А то и попробовать самому ей пожаловаться. Поныть ей на пять копеек, мол, вот случай вышел...
    Милиция закрыла (забыла) дело. Убийство стало моим личным фактом.
    Человек с десятью чемоданами попросил Михаила по-мочь в аэропорту (Михаил прихватил еще и меня) - и вот в Шереметьево, за шаг до паспортного контроля, этот навсегда отъезжающий, перевозбужденный бородач бла- годарил Михаила, а мне (услышал от Михаила, что я ге-ний) сунул хрустящую зеленую бумажку. Сто долларов. Для меня огромные деньги.
    В тот денежный день я даже двигался по-иному: шел улицей, как если бы в кармане атилась не бумажка, а не-что меняющее мою суть. Как оружие, как револьвер, про который никто вокруг не знает. (Нет. Слабовато!) Как непрерывно излучающийся в кармане кусок сворованно-го урана...
    Я зашел - познания ради - в валютный магазин, ни-когда там не бывал. Оказалось, у входа вовсе не спраши-вают (как спрашивали первое время: "Простите. А у вас есть валюат? Откуда она?"). Оказалось, валяй, проходи, глазей. Вот и зашел. Но и глазея, приятно было нет-нет и сунуть руку в карман, похрустеть там свернутой купюрой. Мне кажется, я узнал бы ее из других уже на ощупь; моя.
    Неожиданность случилась, когда среди сотен краси-вых бутылок я вдруг взял и купил какое-то лимонадное пойло. Сама бутылка, этикетка на ней были, вероятно, столь нарядны, эффектны, манящи, что рот мой и желу-док разом наполнились слюной: удар. Весь трубопровод кишок заныл сосущими стенками и ворсинками: жить не хотелось, хотелось пить, я уже разменивал купюру. За-чем?.. Не знаю. Так получилось.
    Правда, я познал удовольствие маленькой валютной оче-реди, но, едва выйдя из магазина, скрутил бутылке головку, первые два глотка... и все. Обожгло. Приятно. В желудке и в кишках улеглось. И пить, как стало ясно, я не хотел. И в кармане уже не было полновесной купюры.
    Неожиданности в тот день продолжались (но хотя бы в предвиденном теперь направлении) - в метро в первом часу ночи зябла в вагонном углу жалкая девица, я подсел к ней. Почти тотчас подсел. Если я с деньгами, тяга к жалким выраженное и острее слух; и слезки их аукаются слышнее.
    Сказал ей - мол, что ж зря всхлипывать, когда никто и не слышит? (В вагоне, кроме нас двоих, никого.)
    Она кривенько ощерилась:
    - Дай закурить.
    Дал сигарету. Она колебалась: в метро не курят даже ночью, известно всякому. Но в вагоне никого...
    - Дай еще! Не жмись!
    Я дал еще одну. Встал, чтобы на остановке выйти (увя-жется или нет?), оглянулся, она шла следом. Станция и переход еле освещены. На эскалаторе она спросила, нельзя ли ей пойти ко мне домой, ей надо пописать. Я засмеялся. Если выйти из метро, всегда можно найти кусты, задник киоска или просто темный угол. "Не хочу в кусты, - сказала она. - А ты хитер, папаша. Я ведь не спешу. Я бы заодно поела у тебя дома, а?.."
    И тут я ощутил в кармане деньги, притом доллары, не рубли. (Нет, не тут ощутил - все время о них помнил.) Она была совсем молода. А я староватый, одинокий, ноч-ной мужчина. С долларами. Но вот чего-чего, а жилья не было: ночью в общагу вахтер может ее не пустить, хоть стой на коленях. (Имидж честного квартирного стража мне и самому не очень-то ее позволял. То есть женщину с улицы.)
    Она тотчас решила, что дома у меня спит жена и, мо-жет, дети. С какой стати ее, страшноватую, вести в се-мейный дом?
    - Жаль, - сказала. Голос у нее стал мягче. Шагнув в сторону противоположной платформы, я ре-шительным голосом уже сказал ей: "Пока". А она вдруг метнулась ко мне, буквально кинулась на грудь. Объятие было и неуместно, и слишком длительно. Мы так и засты-ли. Мы не просто прощались, мы грандиозно прощались, словно мой океанский теплоход вот-вот отойдет, отчалит (а ждал я обычный метропоезд в "атганскую" сторону). Но она так прилипла к груди. Так тепло. Так неожидан-но. А главное: ничего не говорила, просто лежала у меня на груди до самого поезда.
    Ночные метропоезда редки. Мы стояли минут восемь-десять, почти на износ затянувшееся объятие. Но было совсем уж неожиданным, когда, заслышав шум поезда, я вдруг вытащил сложенную двадцатидолларовую бумаж-ку и отдал ей. Это было неслыханно много. Моя рука дернулась запоздалым движением, пытаясь разделить купюру хотя бы на две. Но не разорвать же! А переси-лить сделанное (перерешить) я не сумел - не захотел. Отдал, не ища в кармане мелкой замены и уже не суетясь (не испортил жесат), - дал, что дал. Она сунула в свой кармашек в юбке, не поблагодарив. Она не разглядела купюру. Через стекло вагонной двери я изо всех сил смот-рел, пытаясь углядеть хоть отсвет в ее глазах: неужели она не поняла, как много я дал?.. Глаза ее были пусты, бесцветны. Прощай, девочка.
    Со следующего дня я заторопился тратить деньги ра-зумно. (Испугался самого себя.) Прежде всего долги: я разгуливал вверх-вниз по этажам многоквартирной обща-ги, вспоминая, кому и сколько. Затем я принимал соответ-ствующий вид (одолженным деньгам, сумме) и не спеша, вальяжно входил. Да, извини. Да, у меня к тебе важное дело. Мужик настораживался, женщина поджимала губы. Важное дело, повторял я...