22 декабря-15 января22 декабря
На днях я по мобильному высказал, все что хотел. И – лишился его к ебеням
собачьим. Не сразу, правда, только со второй попытки. Все-таки 300 долларов, GPRS, и вообще, когда я
покупаю второй (или пятый) экземпляр вещи, коей лишился, - я всегда беру
дороже. Когда еще я нарою столько денег и кто мне даст их потратить? Но оно
того стоило. Жизнь без мобильника – это такое западло, оказалось, что и
говорить нечего. Такую жизнь только искусственно и создашь. Опять же будет что
описать.Но с другой стороны, именно заебавший мобильник неделей раньше заставил пойти на кухню и описать очередную порцию своих гнусных и восхитительных впечатлений и жизней (заметка от 18 декабря). ...А на рисунке - самая понравившаяся из присланных новогодних открыток. Таня выдумала. Молодец! 18 декабря (ну, примерно) звонок мобильника пробуждает рассуждения о тщете и тщетности ---- почему я им не интересен и почему они мне не интересны --- как я поутру на 300 баксов попал --- я пахну бомжом или бомжи пахнут мной --- как чуваку счастье с жиллощадью привалило, и как он чуть с ума не съехал --- гостях у 1977точкару --- не грызи чужих ручек! Грызи свои! --- театр «Русский дом» --- Полпервого – язык не поворачивается сказать – ночи. Потому что ночью все спит, все, не обладающее душой – рыбы в пруду, ветер в саду. Но очевидно, у некоторых женщин душа все же есть, что бы там Б/А/ не говорил. Потому что А. звонит. Телефон в кладовке в прихожей. Я сплю как рыба, я сейчас часто ложусь в девять – сплю до часа-двух, потом работаю до восьми, потом веду сына в детсад, усаживаю на ветку, воспитательница порхает, сам возвращаюсь по околопрудной грязи московской погоды домой досыпать до двенадцати. ...Телефон в прихожей, в кармане пальто наливается звуком, по цепочке доставая – тещу, смотрящую телевизор в ближайшей зале, дальше звук «Шотландских стрелков» проплывает по коридору и зудит под дверь кабинета, где тесть допоздна вершит научные труды, и уже еле слышно – так, что вставать не хочется, но уснуть нет возможности – нервирует в нашей спальне мою любимую – вставай! – толкает она меня в бок, - задолбал твой телефон, в пятый раз уже названивает! И с чего бы это тебе девицы в полпервого ночи звонят?! У телефона определитель, там А. светится. С чего звонит? Откуда я знаю? – пытаюсь я дожать полагающиеся полчаса сна. Может пьяна, может душа болит, может не болит, а просто рвется – а то ты по мне не знаешь – когда я кому-нить по ночам звоню. Пьяный обычно, болит и летать хочет. Летает пока всех не заебет.. - Иди, - говорю, - спроси. - Да я раз ответила, там крикнули «Гришу можно», услыхали мой голос и бросили трубку. Наглость какая. Тут я с любимой согласен. Нельзя трубку бросать. Извиниться надо. Пусть Гришу самым очевидным образом и нельзя, но извиниться надо. Ненавижу, когда по телефону говорят не с преувеличенной вежливостью. Убивал бы! ...Впрочем, тут сам позвонил на мобильный Егору. Когда на мобильный звонишь – как-то не с руки говорить: «Здравствуйте! Позовите Егора! Я – ГЧ» и всю эту нужную в обычном звонке (мало ли кто трубку снимет даже по домашнему телефону – может он/она бабу/мужика при/за/вел/а, нервного) преувеличенную муйню. Обычно говоришь: «Алле! Егор! Привет! Гриша! Это!». Ну я позвонил Егору, слышу «Аллоу!», понимаю, что это не Егоров голос, но на автомате говорю: «Алле...оу! А-а-а... можно ли Егора?». А там мужик: «Во-первых, добрый день, а не аллё! Я поправляюсь в его паузе: - Добрый день! ... во-вторых, представьтесь... Я представлюсь: ГЧ. ..в-третьих, Егора нельзя.» Я, конечно, не прав, но тут тоже бы убивал. Что значит нельзя? Его нет? При трубке? Или убили нахуй (такие вежливые на все способны – замочат пацана, а потом его друзьям по трубке мозги ебут всяко)? Или нельзя в определенных целях? Или это шутка такая? И ваще, мужик, ты бы представился тоже, что ли? Впрочем, неужели и я, когда начинаю хамов, типа меня в той ситуации, учить вежливости – такие же ответные чувства вызываю. Давайте посмотрим на типичном примере: « - Алле! Сашу можно? - Саши нету. - А-а-а...а Олю можно? - Ох, и Оли нету. - А-а-а... а кто это? - Ох, Я. (я так много охаю, потому что знаю – чем кончится) - А-А-А-А-... Кто я? - Я. - А-а-а-а-а-а-а-а-а-а..... - Вот вы ебанный в рот позвонили, не представились, не мое ебанное дело – знать кто вы, когда вы хотите говорит с Сашей или Олей, но теперь-то вы желаете говорить, со мной, желаете знать кто я, да что я, так не делают... Бросок трубки. Там. Тут гудки и ненависть. » А ведь это насчет Оли и Саши все уважаемые люди звонят, состоявшиеся, взрослые. Я ваще заметил: как куда не попаду, где не устроюсь, в солидном месте – работу делать, или подтусоваться – неприменно там, если есть какая-нибудь Оля, или Ольга, или Ольга с Отчеством, так там и Саша есть, или Александр, или тоже с Отчеством. И звонят им неприменно не мои пьющие друзья. ..Сейчас я правда, маленько пообломался, выкручиваюсь: после слов «Сашу можно», не дожидаясь вопроса о самоидентификации звонящего, выдаю сразу осторожную формулировку «Нет ни Саши, ни Оли, но могу что-нибудь передать, как только они выйдут... нет, не из туалета, из другого места... Саше лет пять осталось, Оле меньше». Но все равно сложно закончить разговор. Вообще-то, я понимаю, что эта моя излишняя щепетильность, повышенная требовательность, желание чтобы собеседник проявил уважение к моему имени, прежде назвав свое – все это от ущербности. Ну, представьте, себе чтобы кто-то позвонил Пушкину, попросил Нату, Эдю, а потом спросил: - а кто это? Пушкин бы естественно ответил: Я, Сашка. Вот у меня тоже все так просто. А вовсе не идиотизм. Но ты же не Пушкин. Но я же тоже я. Вот она – излишняя эта самая... Вот когда я Егору звонил – и мужик ответил (вот уж кто ближе к Пушкину безусловно), то в его голосе ясно читалось благородство, если не врожденное, то вжитое в него. Состоявшийся такой, уважаемый мужик, не видящий разницу между чужим мобильным – который есть в принципе вещь интимная, предмет личной гигиены, и обычным телефоном. Но это благородное отношение. Мужик дистанционируется по-благородному. Я по другим причинам дистанционируюсь. Хотя очень похоже. Одинаковым образом дистанционируются люди двух категорий. Поговорим об одной из них. Это те, кто имеет достаточно средств, чтобы о них не думать, у которых есть все, что им нужно. Ну буквально: приспичит такому человеку в полпервого ночи заметки писать – он идет в кабинет, садится за комп и пишет, и ни одна сука не возмутится – потому что этой суке днем две домработницы и куча специальной техники помогают с детьми легко жить и везде бывать. Опять же кабинет отдельный а не комп в общей спальне под ухом у всякой суки гудящий. Так гудящий, что и вправду – кто тут сукой получается? Потому такой человек идет и легко беззаботно пишет – о радостях ли, о горестях – но всегда в меру своего таланта. Собственно гениальность – всего лишь раздраженный талант, его таланта ничто не раздражает, но с другой стороны и самомнения лишнего не возникает. Ничто не раздражает, потому как отправлением своих естественных потребностей (а он в силу обеспеченности вправе считать и обязывать окружающих считать – любые свои потребности естественными. Жаль Немцов стихов не пишет – а то одним поэтом точно больше бы стало. А вот некий Паскаль стихи пишет, песни пишет – и одним поэтом точно больше.) Ничто не раздражает, потому как никакого дистербанса (озабоченности кого-то побеспокоить) нету. Поебет Немцов Паскаля, даст ему денег: пиши деревня! Я не завидую, у меня экономическое образование и Немцов на мой взгляд жирноват задом и туповат глазом. Но впрочем, я не про мудаков, не у одних же мудаков бывают средства, а значит свобода в выборе места, времени и людей. Буквально: если кто-то беспокоит, можно послать его нахуй, потому что есть место и время отсидеться и подождать явления другого кандидата в друзья, враги, жены, спутницы, коллеги, начальства, слуг и т.п. Именно «т.п.» и не «т.д.» Кто въедет тот поймет мое истинное отношение, но продолжу обманывать политкорректностью тех, кто не понял. Итак, в силу указанных благоприятностей человек делается благороден (ничто так не мешает благородному человеку быть благородным – как осознание того, что он кого-то беспокоит, в нашем случае он никому не дает такой возможности) и совершеннен, и не чувствует потребности в заискивании с незнакомцами и нужды выносить неприятные черты в знакомцах. Поэтому по телефону снисходительно поучает, не по телефону же– хоть ты порвись перед ним – если ты ему неинтересен – в волнение приводишь, заставляешь подумать о себе чуть больше, чем он привык получать, если есть только шансы, что только завтра, проспавшись, ты сделаешься ему полезен – «да я великий поэт, но сначала мы послушаем Вас, и возможно этим и ограничимся» - сегодня он тобой пренебрежет. И правильно сделает. С точки зрения сбережения места, сил и средств. И тут я напомню, что есть вторая категория людей, так – с формальной стороны – относящаяся к окружающим (ну чтобы они не окружали особенно). Холодно-пунктуальны, малозаинтересованы, незаискивающи люди, чувствующие тотальную нехватку времени и места, чувствующие как они по рукам и ногам повязаны необходимостью из материальных соображений общаться с незнакомцами. Вдруг денег дадут. Но важно: именно чувствующие указанное. Вот я такой. Пусть миллионы живут беднее, но я чувствую, что они, в принципе нормальны. У них нормально преувеличенное самомнение. У меня ненормально гипертрофированное. Порой раздувается до потрясающего своей величиной самоунижения. Потому что другого пути нет. Я знаю: есть объективный причины: хочешь быть свободным – будь богатым, хочешь быть богатым – иди торгуй – нефть, лесом, скушными продуктами питания – неважно чем – иди торгуй! И знаю, что много думать и много торговать – вещи совместимые и как раз их сочетание порождает состоявшихся благородных людей. Но сейчас я пишу не том, что знаю, а о том, что чувствую. А чувствую я, что нерв думать у меня есть. А жилки торговать – нету. И вот я в жопе. И что мне остается? А остается мне пыжиться, высокомерничать и требовать от людей уважения к своему пустому имени. Как и богатый и свободный человек я знаю, что никакая встреча не изменит моего статуса. Это телка в ларьке ждет принца на «мерседесе», который сдачу не возьмет. У меня и ларька-то нету. Поэтому могу себе позволить не заискивать и не гоняться за каждым синим пером на асфальте. Вот звонит Олег. Люди хотят, чтобы ты им сайт сделал. Сделаешь? – Сделаю, - лениво отвечаю. – Так я дам им твой мобильный? – Таки дай, - лениво отвечаю. – Когда им тебе позвонить? Сейчас? – Не, - говорю, - пусть после шести звонят... И че? И все! Они не позвонили, а я и не волновался. Ну не видел я особой выгоды в тех 500, или 1000, или 1500 долларов, которые могли упасть. Нет, не упасть, а капнуть. Не потому что я богатый, а потому что качественно уровня жизни я бы не изменил. Нет, вам (некоторым из вас) кажется, что я богатый, раз от таких денег (некоторым!) отказался. Это ж так можно было развернуться... Так смотрите же! Вот припахал я в очередной раз до восьми утра. Суббота. Сына вести в сад не надо. Сайт как раз и делал знакомым. Лег спать. В 9 45 любимая толкает: вскакивай – срочно на молочную кухню за детским питанием! Я глаза протираю: мать! 15 минут осталось! А дорога – все полчаса (а бывает что троллейбуса и дольше ждать). Мать я по любому опоздаю! (А там на кухне молочной бабки мясные злые – могут и не дать, а если дадут – то так обложат, что начинать день с такого – заведомо обречь себя на плохой взгляд на людей). Обычно за питанием тесть заезжает – ему по пути в Университет – золото, а не человек! А она: давай! Давай! Нынче суббота! Ну я и побежал. Оделся, выбежал: 9 52. Взял такси. 50 рублей. Еду и думаю: днем, выспавшись, я бы на эти 50 рублей мог бы в магазине свободно купить те же самые коробочки. Откуда в молодой девушке, не жившей при социализме, когда альтернативой детской молочной кухне была часовая очередь за молоком в продуктовом (если привезут – так было у нас в Надыме, где я ходил за молоком для младших братьев и сестры), эта тяга к якобы халяве? Но девушки, женщины – если не хочешь с ними спорить – или не спорь, или держись от них подальше. А если они любимые?.. Получил. Почти не ругали. 10 02. Вернулся. Выложил коробочки в холодильник. Там же на кухне, стал стягивать свитер, выбросил руки вверх, задел люстру, два плафона выбились, упали, разлетелись. Вот, думаю, а сам сонный-сонный, - ну спел проснуться, а уже на 50 долларов попал. Люстра-то тещина. По мне так без двух плафонов только светлее стало. Опять же оставшиеся можно симметрично расположить. Но ведь теще это не предложишь. Не потому, что она теща, как теща она – золото, а потому что она – другой человек, и это собственность другого человека.... Чувствуете, как во мне в данном случае говорит не порядочность, не уважение – а вот та самая ложная дистанционируемость? Ладно, собрал осколки, пошел покурить на лестничную площадку. Перед сном. Любимая выбегает: там еще и стеклокерамика на плите полопалась. Один осколок шальной залетел. А я и не заметил. Глазки-то сонные, если открываются. Пошел поглядел. И точно. Пошел лениво позвонил в сервис. 280 долларов. Везите – ставьте. И пошел спать. А хули еще было делать? Если я, еще не проснувшись, еще ничего не сделав, еще ничего не купив - попал на такие деньги, ощутимые для меня – то кто ж я такой – если за утро способен потратить все, во что меня общество ценит? Ну не только за это утро. Но если добавить пару таких же или похожих вечеров – то вот. Ноль. В общем, оставалось пойти и лечь спать, и не дергаться. Так что хули мне новый сайт делать? Деньги надо не просто зарабатывать? Их надо как репутацию копить и беречь. Надо еще уметь собирать вокруг себя вещи, пространство и время. Но нет у меня этой жилки хозяйственной. Экономической. Одно образование. Одни только слова и чувства толпятся. Поэтому всем новым вещам и знакомцам я говорю: держитесь на расстоянии. От меня дурно пахнет. Я в жопе. Давеча Щ. говорит мне: - от тебя бомжом несет. Я даже принюхиваться не стал. Во-первых, я моюсь чаще, чем нормальный человек, - и это тоже комплекс, ведь ванная комната – убежище почище туалета, в ней смываешь с себя чужие взгляды. Хотя бы так их смыть. Во-вторых, я знаю манеру Щ. выражаться: потому я просто огляделся. Мешковатое все и вправду: пальто нечищенно, два свитера, отсутствие шапки, ботинки-гамнодавы. Чистое, но если издали – мешок бы в руки и положить в переходе метро. Зима – трудное время, чтобы быть элегантным. Пальто дороже рубашки, красивые зимние вещи дороги, а на мне изнашиваются быстро. Есть большой шанс, что новую шапку я потеряю, шарф отдам блядям у Комсомольского, пальто подарю нищему. Знаем, бывало, проходили. Поэтому ношу то, что есть, никаких вторых экземпляров, чтобы не было соблазнов. Свитер с капюшоном, перчатки на резинках. Зимой жизнь помойка. Тире сами поставьте. Знаю я, что Щ. в виду имел. Может быть от меня и вправду пахло. Потому что зимой я чувствую, что я бомж, бомж и есть, что мой дом природа, и минус пятнадцать, и если я еще жив, то исключительно милостью людей. Пойти, как Печорину в военную службу что ли? Ну, нет, нельзя заниматься тем, чего не уважаешь. Тут лишние люди в моем лице сделали значительный шаг вперед к своему тотальному вымиранию. НОВЕЛЛА: НЕ СВОЕ ...Тут забавный случай вышел. Я неделю не высыпался. Реально чуть не охуел от недосыпу. Котовского за способность не спать три дня сделали командармом, а меня за эту неделю чуть в ... не превратили. Дело было вот так: Родители любимой уехали в Великобританию на какой-то Конгресс Значительных Состоявшихся Ученых людей. Что-то в этом роде. Везука, когда тебя так везде понимают! Ну вот, мы с Верой и детьми остались одни. Казалось бы хорошо: ебаться можно в любое время дня и ночи, в любом месте и квадрате. Ну, не ебаться, а голым по хате ходить. Кто любит – и возможность имеет – тот поймет. А кто любит, но возможности не имеет – тот поймет вдвойне. А кто возможность имеет, но не любит – так тот мудак и пидорас скучный, которому родители зря квартиру купили. А кто просто нудист – так о тех я даже говорить не хочу. Ну вот так мы провели первый день: дело к ночи: пора спать ложиться. Опять же кайф ждет в предварительном рассмотрении. Я к вериному отцу в кабинет свой комп перетащил. Так голый и таскал, ага! Думаю – посижу, поработаю, или там поиграю. Ни у кого комп под ухом не зудит, все такое, никакая я не сука. Вот она: жилплощадь! Богатство! Свобода! Жаль курить нельзя в кабинете, но ради такой свободы и на кухню повыбегать можно. Как писал в Риме Фламминио Риччи – Франческо Франчелуччи 9 июля 1608 года: «...Говорить об этом больше нечего, Господь судил, чтобы наши радости в сем мире не были полными – как эта радость, так и другие...». Как эта, так и другие, вот так, значит. Соображал этот Риччи. Ну, вот поработал. Пора спать. А у тестя в кабинете диван. Ништячный такой. Лягу-ка я на нем. А то мы с любимой и детьми вчетвером на одной кровати спим. Так что тут облегчение какое-никакое обещается. Ради такого дела даже спать пошел пораньше – во втором часу. Лег. И хуй! То не заснуть, то кошмары сняться. Уж я и свет включал настольный, и окно открывал, и влажное полотенце на голову клал, а все одно – не сон, а ломка от поясницы до затылка. Плюнул – пошел в зале спать. Там тоже кровать. Другая. Но хуйня на ней все та же. Еще полночи продергался. Под утро прокрался к жене и детям, и в положении на боку, притиснутый к стенке упокоился. Ну, поспать мне много-то не дали. Как назло вся неделя была насыщена по части дневной работы – необходимость встречаться и толковать, договариваться и молить. ... Пришла ночь. Хуйня, думаю. Прошлой ночью я съел что-то не то. Счас вроде все то съел. В конце концов: как так можно: вот диван нормальный такой, ништячный: хочешь вдоль спи, хочешь поперек, хочешь руки-ноги раскинь, как символ разума в колесе. Не может быть, чтоб что-то не так пошло! Может! Пыточное колесо оказалось. Опять исстрадал на диване, перебежал в зал, там отмучался, и уснул только в тесноте, но не в обиде. Опять хуй выспался. Третья ночь. На третью ночь вначале было исключительно хорошо. Я даже работать не стал. В кабинете есть телевизор, и там по кабельному каналу «Обыкновенное чудо» показали. Необыкновенно красоты кино; все звезды, настоящие звезды – Леонов, Миронов, подруга Афони. Удивительный фильм - все смотрели его по 100 раз, но никто не помнит второй части второй серии. Все примерно представляют, что конец хороший, но... необыкновенные сказки писал Евгений Шварц. Завтра, думаю, обязательно сяду и напишу про Шварца и его сказки, кого познакомлю, а кому и всколыхну. Ведь этих сказок – десяток, и одна другой знакомей и непривычнее. Радостно мне было: уберу с сайта муйню про то, как «русские сказки не любят», а поставлю про Шварца, поставлю то, о чем бы я хотел писать, если б был Состоявшимся человеком. Но это завтра. А сейчас спать... Тут даже сюрприза никакого не будет вам. После двухчасового ворочания на диване в кабинете я отправился прямиком к жене и детям. Разумеется, следующий день прошел на ножах и нервах; ни о каком Шварце речи и не было. Когда от недосыпу головой в монитор падаешь, а сзади текст для рекламного ролика требуют – до сказок ли... На следующий день я на диван даже не ложился. Но снова ночь и – отчего же не попробовать!? В чем дело-то, черт возьми! ...Прилег и весь следующий день жалел об этом... Тут к моему грандиозному облегчению вернулись родители любимой. Грузно тесть хлопнул дверью, ворвался в нее шумный морозный лондонский воздух, веселые рассказы о проделках международных физиков; засверкали на кухонном столе в свете обновленной люстры яркие обертки лондонских сладостей; вечером тесть еще раз хлопнул дверью – кабинета; и я просветлел. Всякий сверчок – знай свой шесток. Мой шесток – это угол, уголок, выделенный мне. Не заработанный или как-нить иначе непозорно в мои годы доставшийся, а выделенный. Во всем. Многие живут так, но я испытываю такую благодарность – что сама мысль о большем рождает во мне дикий ужас. Было такое слово: примак. Зять живущий у родителей жены. В кино их играли обычно актеры типа Баталова или Машкова, в литературе это обычно или солдаты, вернувшиеся с войны, или зэки, или молодые маргиналы, в конце книги или фильма поднимающие завод из руин, крадущие мешок денег, но стающие на путь исправления и задувающие Самую Главную Домну на Заводе, ну или на худой конец помогающие тестю сделать важное физическое или химическое открытие – вот все думали, что он распиздяй и неудачник, а он вон какой! Но какой я в жопу маргинал, если в последнее время если не дай бог выпью вечером где-нить, то домой не являюсь не потому что меня влечет куда-то моя сомнительная поэтическая натура (стыдно быть... нет, стыдно оставаться поэтом после 30 лет... нет, стыдно просто быть, оставаться после 30 лет, когда до 30 ты был поэтом... может, и поэтом-то небыл?), а потому что Вере не нравится мой пьяный вид (любой, даже мизерный)... а потому что Вера – хозяйка этого дома (она так считает), и поэтому я стараюсь вписаться к кому-нить на ночлег. Или в подъезде перекантоваться. Так что еще бы от меня не пахло – у Щ. глаз алмаз; пусть я подъезде побыл два часа, уже и помыться успел потом два раза, а он все равно приметил – пахнет! А ночевал я в подъезде вот зачем. Мы тут на плановой встрече, посвященной моему дню рождения (ну и че что месяц прошел!) перепились с Мишей, Кешей, Егором и Таней. На Кузнецком. Потом зацепили Алену и поехали на Речной вокзал. (Аленка мне на следующий день позвонила: «не умеешь пить – не пей, или веди себя прилично!». А че я сделал? А когда мы за Аленой в ТРП заехали, я взял флаг радикальной партии, обмотался им и по улице бегал. Не знаю, может мне стыдно было, что несколькими днями раньше я на демонстрацию против войны в Чечне не ходил. С детьми весь день сидел. Любимая с родителями ушились на свою плановую встречу с родственниками. Я очень НЕ хотел пойти на пикет перед датским посольством за освобождения Закаева. Не нравилась мне его фамилия. А против войны хотел. Вот флагом и компенсировал. Сами знаете: пьяный вид, подсознание. Не знаю, а может мне просто холодно было. Я поменялся с Кешкой: я ему тенниску и свитерок, он мне – рубашку. В рубашке и пальто холодно могло быть несмотря на водку. А тут флаг на стене. Давай наматывай его скорее! В общем, ничего не знаю, кроме одного: если вам не нравится со мной пить – в таком случае достаточно легко, по-дружески, вот так как Аленка, укорить меня: «не умеешь пить – не пей, или веди себя прилично!». И все – не буду! С вами. Вам облегчение при сохранении все бонусов и оргазмов от меня проистекающих: достаточно заглянуть на сайт и вздохнуть с облегчением: по-прежнему не умеет, но пьет!) ... Потом мы все поехали на Речной вокзал. Там у ребят друзья с флэтом, там я ниче не помню, вроде с кем-то подрался. В общем, оттуда мы с Кешкой поломились очень быстро. Поймали мотор, поехали в Кузьминки, Кешка там обретается, он пошел домой, а я поглядел на часы: два часа ночи. Домой? В таком виде? К Вере? Не имею права! Чужая люстра! Блин, объясняю еще раз. Вот сижу, пишу ручкой этот текст. Мне ее Антон подарил. На ручке написано «Литературная служба 1977". http://www.1977.ru. То ли Антон там служит, то ли я вот пишу служу. Как бы то ни было, подарил и все! Моя! И че хочу, то и сделаю с ней! Хочу испишу всю и в помойку кину, а хочу – не исписав в жопу засуну. Да, знаю, что больно, но такова моя прихоть. Ну или просто кончик у нее буду грызть. ...Вам случалось прийти куда-нить без ручки, и вот в разговоре возникнет нужда записать; и вот вы просите у хозяина ситуации ручку, он дает вам BiC из пачки, вы записываете, записываете, и в один непрекрасный момент ловите себя на том, что покусываете кончик ручки? Или просто к подбородку приставили уже погрызенный хозяином этот кончик? У меня с брезгливостью все в порядке, но в такие моменты, когда я грызу даже погрызенное и обслюнявленное им, я испытываю одно – дикий стыд! Это же его собственность! Какое я имею право! Вот так и в той ситуации в два часа ночи. Это Верина хата, мой бессонный недельный забег по ее углам продемонстрировал: даже если не ее – то не моя. Физически. И потому обычная, рядовая в общем-то прихоть любой жены – не видеть мужа пьяным – в моем случае делается императивом. Таким категорическим, что Кантовский отдыхает. Законом, если кто не понял. Если же кто-то что другое понял – я объяснить бессилен. И вот рассудив, позвонил Олегу. Они с Олей в Кузьминках живут. Доночую у них. Но они трубку не брали. Да, почему я у Кешки не заночевал? Так у него дома баба. Не его. А вот хата как раз ее. И тоже со своими императивами. Потому нет. И тут я гляжу в записняк телефона, а там номер Антона. Опять же на сайте 1977.ру я был и даже одну фотографию оттуда извлек. Еще 60 страниц текстов распечатал; 20 понравились, а тремя так просто насладился. И вообще, был у меня еще и свой интерес. Ребята молодые, совсем молодые – что же их заставляет думать так, что чем-то похоже на что-то вызывающее если не интерес, то уважение? Ладно, в мое время, что называется, были Толстой и Достоевский, Кафка и Блок. А они-то? Даже зависть брала: получается, что они из себя? В общем, для удовлетворения своего интереса лучшего времени, чем 2 часа ночи я не нашел. Позвонил. Приезжай, говорит Антон, мы тут как раз сидим/не спим/ чай пьем... Я не помню точно, что они там делали – важно что не спали. А ехать куда-то в Подмосковье. Я потом справлялся – 40 минут от Выхино на маршрутке. Красково, что ли. Таксисты заломили 300, я постоял – половил за 250. Не то, чтобы торговался. А просто хотел постоять – померзнуть, протрезветь. Я уже тогда не помнил ничего от здания ТРП до Речного вокзала; кусок просто вывалился. А к однатысячасемьдесятсемцам хотелось явиться пусть если и не во всем блеске, так хотя бы в полублеске. То есть с уважением. Приехал, подкрепил уважение покупкой спиртного в ночном, явился в общем. Помню смутно. Был очень активен, но не более того. Снимали меня на видео. Смотреть не хочется. Вроде я стихи читал, запускал блокнот по полу, блестевшему как глянцевая фотография. Не суть. Потому что я был потрясен: куда я попал?!! Бежать!!! Бежать, бежать, но так, чтобы замаскировать этот свой испуг, чтобы это не было похоже на бегство. Щас объяснюсь. Я очень рад, что есть такой жанр выкладывания своей души и поиска смыслов, как литература. Для нее нужна ручка и бумага. Сигаретная пачка подойдет, а ручку – даже и Антон подарит. Я счастлив, что я не художник – нужна мастерская и дорогущие краски, не музыкант – одна гитара на кухне – ребята, это несерьезно. Все эти мастерские и инструменты литературе заменяет улица. Понаносишь свои пьяные следы на снежном с желтизной холсте ночной Москвы, послушаешь как шуршат тысячи тараканов в хрущобах Кузьминок, гудят электрички за киевской кольцевой; как трещат фейверки и елки на ВДНХ – и ручка, бумага, вперед! Вера Васильева спрашивает тут на днях: а вот помрешь ты – где вся твоя писанина окажется? В интернете? – и хихикает, извиняюсь мол, не хотела, да подъебнула... Отвечаю: не знаю, где окажется. Знаю, где она оказывается сейчас – в душах моих читателей. И чтобы создать этот продукт, потребный и достаточный для своей и ихних душ, мне нужны: ручка, бумага и уголок на любой кухне. ... не все так хорошо. Еще бы библиотеку иметь (комнату и коридор), бар (две комнаты), гараж встроенный (чтоб зимой спускаться и пьянствовать там), кухню (на которой «Культурную Кулинарную Книгу» не только писать можно), зал – поставить там музыкальный инструменты; мастерскую – помайстрячить там что-нить сварочным аппаратом; ну и специальное помещение, где на стенах можно было бы рисовать, макая кисти в ведра с красками. Но все это фантастика. А так хочется. Но это не будет никогда. Вот такой я ущербный. Вообще-то, смысл человеческой жизни – постоянно задаваться вопросом: есть ли бог и в чем смысл человеческой жизни, и с такой точки зрения – все мои обеспокоенности суть мещанство, и суета сует. Но что поделать: заебал меня этот бог в чистом виде – философского вопроса: ужасно хочется исследовать его природу в материальных проявлениях песен и красок... А вот хуй тебе: песни и краски распределены большей частью по тем, кому не интересно исследовать материальную природу бога. Ну и слава богу. Если бог не дается – буду исследовать собственную ущербность. Если величие бога недоступно взору – умственному, не будем забывать собственное ничтожество – может через то что-нить и образуется... ...И вот приезжаю я в 1977.ру, а там реально дом, и в нем лестница на второй этаж, и вдоль нее в пролетах пальмы высятся (ну, может, это были всего лишь фикусцы, но мне бы и фикусов хватило). И приводят меня в зал, где мы все и распределяемся. Пропорции: так тараканы у меня на кухне, где пишу, обычно рассредоточены. Ну или такой образ: у меня зрение минус шесть-семь, а очки на полдиоптрии-диоптрию меньше, и потому я за три метра лицо собеседника может и рассмотрю, но запомнить не запомню. Поэтому когда через три дня я был в театре, где однатысячасемьдесятсемьцы спектакль давали, я не всех узнавал из тех, что были в Красково. Или такой образ: я читал стихи из блокнота; у него деревянная лакированная обложка. Емкий такой. Маленький, но увесистый. Как пуля. И прочитав очередной стих, я запуливал блокнот по полу в сторону кого-нить из однатысячасемьдесятсемьцев. А тот запускал его еще кому-нибудь. Потом блокнот возвращался ко мне и я снова читал стих. Кто-то углядит в этом нечто символическое: перепасовка смыслами, носителями смыслов... вся такая хуйня... Для того, кто ее углядит. А вот Серега Иванов в этом углядит следующее: да ГЧ просто метраж мерил! Иванов, гад, ну почему мы такие? Почему мы или не пишем, или привыкаем писать на кухоньках, и потому безумно завидуем тем, кого на эти кухоньки никогда не загоняли. И уже не важно – что и как они пишут на своих площадках – важно где! Дело не в том, а вот в чем: честность писанины только в том, чтобы писать как ты живешь, писать только о том как ты пишешь. Вся эта мура Бахтинская пусть с Бахтиным и остается. Я приверженец т.н. бытописателей. В этой традиции мне ничего не остается, кроме как выглядеть ущемленным и все такое. А ты засунь меня в бордель и дай вина - я буду выглядеть очень по-гусарски. Или засунь в город солнца и я буду солнечным горожанином. Хамелеон. Но трудно адаптироваться к городу солнца после многолетних просыпаний с мыслью – будут ли деньги в следующем месяце – на квартиру и родственников? Но писать так все же отражается на себе. Ей-богу, хочется иногда пописать о морских курортах – чтобы загар лег. А вместо этого пьяная опухлость и лихорадочность в бегающих глазах. А тут мне показывают пацанов – тоже бытописателей, но на кухню изначально не загнанных. Ну может, все не так: но в ту ночь мне так показалось. Вообще-то, жопой я всегда чувствовал, что где-то творческого человека на кухню не загоняют. Ну в принципе где-то с кем-то такое может произойти. Ну это как подземный житель крот верит в фей. Но вот увидал я этих фей и стало мне страшно за свое уродство, внутреннее, ущербность. Пацаны реально были чуть ли не в белых костюмах – как спортсмены-физкультурники или ученые будущего в старых советских кинофильмах. И тоже: некурящие. Был я в одной «студии» (и не в одной). Подняли кучу бабок, понакупили и понараставили всякой хуйни и сидят, ждут творческого импульса. Или чтоб знакомые творческие пришли позатащились. Знакомые-то приходят, но без всякого импульса. Ждут, и ждут, потом не дождавшись едут в антикварный или музыкальный магазин за новой хуйней. А эти.. эти ребята – свободны! Еще не совершенны (по молодости), но уже на пути к этому. Важно: может, все не так на самом деле. Все-таки я был пьян: а когда я пьян – то вокруг меня ведьмы по комнатам летают и белые драконы по метровагонам пыхают. Не суть. Читатель, привыкший к моей манере, сообразит: ГЧ как всегда пишет не о реальных людях и местах, а о своих мечтах. «Ребята молодые...» - мне тут сон приснился: моя надымская школа: выпускной, все вышли на улицу и расходятся – группово – те пить по кухням, те – жить жирно с жирными женами и зубастыми мужьями, те – служить в армии, на флоте, по линиям министерств и ведомств.... все расходятся, и вот я один остаюсь на ступеньках школы, наконец встаю, встаю и бреду (а ноги свинцововатны) – куда? Никуда... А вот эти молодые нашли дорогу, как так? Сами? Свезло? Судьба? Да похуй! Я всегда завидовал группам единомышленников, у которых есть место, где кинуть свои творческие и не менее материальные материальные манатки. И не в засратом хипповском флэте; там хотя и группы, но не единомышленников... А... Через три дня был театр. Плач и слезы. Ребята, однатысячасемьдесятсемьцы, поставили Кафкинский рассказ «Превращение», сняли для этого Театр Русский Дом на Сретенском бульваре. Это второй театр, спектакль, где я был заворожен. Первый – Театр на Юго-Западе. Тут игра, конечно, была любительской (профессиональная отличается от нее тем, что актер всегда орет, даже когда «шепчет», более ничем). Но акценты расставлены правильно. А когда акценты расставлены правильно – и настоящий шопот может оглушить. Я очень жалею, что не настоял на явлении на спектакль всех тех, кому мог настоять. Вот, блядь, полюбуйтесь! Вместо того, чтобы сидеть и трындеть по углам - ах, как! как! сделать что-нибудь интересное! – вот посмотрели бы, как ребята без всякого напряжения рассказали, как тяжелые жизненные обстоятельства заставляют коммивояжера превратиться в жука. Потому что без панциря не выжить, не до спектаклей без панциря. Впрочем, как показывает жизнь – и с панцирем тоже не до спектаклей. Чувствую, временами какая-то ирония чувствуется в моем рассказе. А вы чего хотели? Чтобы я рассказывал только о привычном? Нет, в жизни всегда есть место чуду, другое дело, что рассматриваем мы его с точки зрения и в терминах привычного. Вот таким чудом, делом необыкновенным для меня сейчас являются пацаны- однатысячасемьдесятсемьцы. Так что, что могу фильтрую, а что не получилось отфильтровать – возьмите на себя труд. Обязательно, пока не загрызься, познакомлю их со своими друзьями с ненатуженной душой. С Айрин, например. …Вера Васильева у меня спросила: - А что, правда, кто-то там 5 лет, или 2 года, в общем, нарочно учится быть театральным критиком, все такое? - Дык ебтыть! – все что смог ответить. Так вот, я не театральный критик. Потому слушайте как умею. Кафка – писатель страшный, и «Превращение» - рассказ страшный. Даже тесть так сказал: - в юности, - говорит, - читал, бр-р-р... Что выдает в нем если и не хорошего читателя, то умного человека. Ребята и поставили действительно страшный спектакль. Который смотреть легко. Я вообще не представлял себе, что Кафку можно смотреть. «Замок» был такой фильм. Читать было легко. Смотреть не возможно. С «Превращением» наоборот. Читать: занудство. Единственное, что напрягало – реакция зала. Студенты, большей частью сидевшие в зале, много и жизнерадостно смеялись. Пидорасы. «Когда человек падает – это смешно». Это нихуя не смешно! Смешно, когда спотыкается клоун. Этим студентам (ровесникам однатысячасемьдесятсемьцев) полагаю были бы все смешны: Мармеладов, Мышкин (не в исполнении Бондарчука!!!), Смердяков, фон Кихот. Герой «Превращения» тянет на своих коммивояжерских подтяжках мать, отца и сестру, встает в 4 утра, ложиться в 11 вечера. Когда он говорит: «Вот у меня есть мечта: через семь лет я расплачусь со всеми долгами родителей, выведу сестру в люди, и стану тогда просыпаться в семь… Очень скоро, всего семь лет осталось..…» - зал жизнерадостно покатывается со смеху. Эти пидорасы еще не осознают, что после институтов им придется въебывать всю жизнь, как Грегору (имя героя). Когда Грегор окончательно сходит с ума, и следует сценка в какой-то приемной, куда он является то ли за воспомоществованием, то ли с просьбой отключить ему телефон – чтобы ему не звонили какие-то люди - зал улыбается в предвкушении, которое разрешается в следующей сцене: оказывается, Грегору «звонят» в утюг, его бесят эти голоса из утюга, звонящие и требующие от него вставать в четыре утра, и идти въебывать, въебывать, въебывать за долги, которых он никогда не делал, и которые ему непонятны, непонятны и все вдыхаешь их с каждым вдохом; рожденный въебывать, вдыхаешь эти долги, разлитые в жизни, как кислород в воздухе; точнее как азот – хочешь получить 20% кислорода – изволь вдохнуть 70% азота. Азот нужен растениям; вот Грегор и превращается в жука. Залу это смешно. Поверьте, в игре актеров не было никакого ерничания, никакой самоиронии, стеба или насмешки над героем. Иначе я бы ушел. Грегора вообще играл настоящий актер. Орал, по крайней мере, знатно. Наверное, как раз то, что ребята изображали падающих и упавших людей всамделешне и вызывало такую реакцию зала. На этом кончаю о спектакле. Он весь смотрится на одном дыхании – это выражение вы поняли бы, сами посмотрев это представление – вдыхаешь на первом музыкальном вступлении в темноте, и выдыхаешь спустя полтора часа. Стоило напиться пьяным, потерять паспорт, завернуться в флаг, подраться на Речном, - чтобы, - попасть на такой спектакль. Чтобы понять его, чтобы не смеяться. Если они еще будут его играть – я тут опубликую. Билеты по 100 рублей, для неимущих – по 200. Чтоб не заносились, гады! …Счас перечитал написанное – заметил что, вообще-то, я собирался рассказать как меня в подъезд занесло. … Поболтали мы в гостях у однатысячасемьдесятседневцев, и все пошли спать. По комнатам. А меня положили в этой самой студии-зале. То есть мне постелили, а ложиться я должен был сам. Но вот это у меня хуй получалось. Не клался. То есть если на вышегде-то упоминавшийся диван я еще был способен прилечь и полежать, то тут – только клал себя, тут же вскакивал. Клал и вскакивал. Пошел по дому побродил. Чуть не заблудился среди пальм. Опять же нетрезв. Вернулся, лег и вскочил. Закурил. Блин, такого не бывает – чтобы ГЧ сидел один в помещении, где есть не только ручка и бумага. Убейте меня, если сейчас кто-то не явиться и не выебет меня! И чтоб вы думали? Явился. Кто-то бородатый, очевидно из БОЛЬШИХ хозяев дома. Сонный такой. С бабой. Сонной такой. Ты че – куришь? - тут? А ну уебывай! Тоже некурящий, блин. Вы не должны на него сердиться. Он не со зла. Я уже объяснял. Большой и Состоявшийся человек не имеет нужды в том, кто назавтра может оказаться охуительным поэтом, если этот поэт нынче в рваных кожаных штанах, да еще и курит. Вера Васильева кальсоны-то постирала; а на улице мороз, в одних-то джинсах замерзнешь, а зная привычки Миши Кристала, я знал, что продолжительное время придется пить на улице; вот и надел кожаные, разорванные в двух местах еще летом, когда я на «виксе» покорял южные пространства. Они хоть и с дырками, но на подкладке, теплее всяко. Ну еще я курил. А я такой в гостях, что и в раковину в ванной поссать могу. Потому в туалет идти – это идти нарочито поссать, а в ванную вроде как и нет. Я привык к квартирам с одним раздельным санузлом, а не с тремя совмещенными. С другой стороны, я очень легко выгоняюсь. Уже писал почему. Вот только мигни. Я уважаю дистанцию. Если ты сегодня выказываешь себя столь Совершенным и Состоявшимся человеком, то я даже одним словом разубеждать тебя не буду – пусть тебя завтра бог накажет. Или уже наказал – мне похуй. Меру самоанализа каждый выбирает себе сам. В общем, я с легкостью снялся и ушел. Деньги в кармане были, но я их не нашел. Опять же нахлебался чего-то перед уходом. Стал ловить машину. Остановилась какая-то. Внутри два бандюка. Шеи выпирают. Я побоялся говорить им адрес – а вдруг со мной за деньгами пойдут. Но ведь и так просто им не скажешь: не нравитесь вы мне – езжайте, мальчики! Я, говорю, без денег, до города чисто подбросите если, то и опаньки. Ну, подбросили. До Кузьминок. Один бандюк другого туда отвозил. Усталые такие, после работы. Там в пятиэтажке и прикорнул, пока не заходили, не захлопали. Пошманался: вот они деньги, вот она жвачка, вот они сигареты, паспорта, правда, хуй. Впрочем, двумя днями спустя и паспорт нашелся. А седня Олег позвонил. Денег, говорит, хочешь. А че тут думать: денег 2000 рублей, а через неделю надо матери хоть тыщи две , да сестре полторы подкинуть. Хочу, говорю. На Театральной, говорит, в центре зала, в полседьмого. Приехал. Дает 900 рублей. Я, говорю, ты хоть скажи за че. Не то, чтобы мне было интересно, у меня, как ты знаешь, весь мир в должниках ходит, но вот Вера Василева объяснений может захотеть. Она и так часто говорит: за че тебе все время все денег дают. Въебываю много, говорю, вот и дают. Вера Васильева хмыкает, в ее представлении, много въебывают только дворники и профессора. А я хуй на половинке. Ну да ладно. Олег говорит: помнишь Димона на «Газеле». Ну, говорю. Ты ему, говорит, прошлым летом 100 долларов занимал. Я говорю, это полтора года назад что ли? Так он же отдал, нет? Он тебе только 80 отдал. А теперь довольно поднялся, и вот передает остальные. И типа процент. Ну, блин, думаю, москвичи, люблю я вас все-таки. Пошел и бонус полученный все пропил. Будет день, представят нам и пищу, мама. Вот так я и живу. 10 января Небольшая заметка о пользе высоких технологий.  Вот в "Компьютерре" пишут, что типа холодильники нынче морозят продукты, получая приказы по протоколам TCP|IP. Круто, мой холодильник еще до этого не докатился. Но кое что можем и мы. Например, я покажу как с помощью пакета MACROMEDIA FLASH MX можно не только делать крутые флэшовые сайты, но и сократить время поедания обеда обычным трехлетним ребенком в 2-3 раза. Для меня это весьма радикальное сокращение. Паолец обедает обычно часа полтора. Это достает. ПОлтора часа пацан жует-глотает десяток пельменей. И ничем - ничем! - изменить это было нельзя.И вот вчера я сидел, делал очередной крутой флэшовый сайт? Третий час. Зачем? - задался я вопросом, слыша из соседней комнаты крики мучимоемого мамой паольца. Зачем я делаю сайт?  ЧТобы заработать денег. Чтобы купить пельмени, и чтобы мама - мучала этими пельменями Паольца в соседней комнате? Не сократить ли процец.Паолец был вызван, усажен на колени и предложен сделать мультфильм. И мы начали делать мультфильм. Каждая машинка-самолетик-вертолетик столи двух пельменей.  "Скушаешь пельмень - нарисуем машинку". Кушал как миленький. "Скашаешь еще один - машинка будет ездить". Даже жевать забывал. "А пожарную можно? - можно, рот открой!". "А вертолет?"... И вертолет, проглотил?В итоге через двадцать минут сцена была забита движущимися и скачущими персонажами, а тарелка чиста. Српашивается, нахуя мне делать сайты, когда можно непосредственно работать на паольца. ВОт это в виде бонуса: как примерно паолец кашку кушает. ВОт замечательно я живу. 15 января 12 февраля в Малоярославец уехал. Утром. В общем, многое пропустил, некоторыми был не обнаружен... Иду сегодня, и как вспомню некоторые перепитии, так от стыда глаза расфокусировываются, руки обвисают и по ногам противная слабость разливается. Но идти надо. Я снова маленькая лошадка... По возвращении зашел в одно место, там говорят: как ты элегантно нынче выглядишь... Еще бы, - думаю, с таким чувством стыда за собственную неопределенность, только элегантно выглядеть и остается. Ладно, потом как-нить. Поэпизодно. То тут то там. Литературно обработано. Пока стих: **** Все время пить - невкусно. Все время жить - не суждено. Но вот бокал, в нем снова пусто, И снова время льет вино... **** ПАПАРАЦ КАК МАСТЕР ИЛЛЮЗИЙ. Я КАК ПОЛУЧИТСЯ. 30 декабря-6 января |