16 ИЮНЯ
Мой почер временами отвратителен даже мне самому. Временами. Мне страшны мои буквочки. Мой почерк - словно почерк Иезикии, которого пилой… Или это Исайу пилой? Не вспомню. Я и себя забыл.
Нынче с 21 12 до 21 23 я видел красивую женщину. Я не видел красивой женщины. Потому когда увидел ее - я ослеп. Я ослеп от женского лица, разводящего в разные рассудок и безумие, они разошлись и все - над тобой песчаное небо, под тобой бездонная земля, ты шевелишь губами, считая свои взмокшие пальцы.
Ее голова… Может ли у красоты быть голова? Может - твоя, которую она сносит напрочь. Ее голова - была - одной сестры с головой Афины Паллады в музее им.Пушкина, при входе поворотить налево в греческий зал. Поворотить и стоять полчаса. Видеть в черных агатовых глазах небо древнего мира. Видеть его сверху, и видеть маленькие муравейники городов в разрывах облаков.
Она вышла на Каширской, я чуть позже - на Кантемировской… Не было никакого - "чуть позже". Я исчез, соскользнул в одну из немногих темных щелей этого мира - из которых не возвращаются. Смерть лишь одна из них. И не самая страшная.
Только корни трав, растущие на поверхности, могли остановить этот чокнутый безумный поезд и подарить мне еще 10-20 минут рядом с ней перед соскальзыванием в темную щель. Но они не стали этого делать. И она вышла на Каширке, но могла выйти где угодно. Ее нахождение в этом обычном чокнутом седьмом вагоне не было определено ни случаем, ни богом, ни временем.
Войдя в вагон, я не увидал ее. Я проехал две станции, глядя в книгу, стоя над ней - сидящей.
Потом я заметил - у меня близорукость, но у меня и нервы - я почувствовал взгляд снизу - на меня. У меня темные очки - чтобы не видеть чужих взглядов. Этот взгляд я почувствовал. Но не обратился навстречу. Просто взгляд. Еще станция. Я взглянул вниз из любопытства. Потом я глядел вниз еще пятьсот тысяч раз. Читая книгу. Из страха. Глядел. Читал. Я примерно помнил - с какой скоростью я перелистывал страницы - и старался придерживаться этой скорости. Потому что буквы стали - словно их писал Иезикия, когда его пилой… И сейчас меня самого пилой, и мне читать оттого неможно…
Она не была прекрасна. Она была красива. Совершенно. Как бывает совершенная тьма, при которой глупо закрывать глаза, как бывает совершенный свет, при котором глаз не открыть. Я не влюбился, не полюбил, нет - она просто взяла и положила меня по 150-метровый слой воды, откуда уже не выплыть.
Ее красота была добра как вечерние закатные облака летом. И мне было страшно - как если бы я, взглянув на них, внезапно перенесся и оказался рядом с ними. Опираясь на них. Ее лицо было закончена, как загорелая лодыжка третьеклассницы у взрослой девушки, лица которой вы так и не увидали. Она была без запаха, как зимняя клубника, неосязаема как белая черешня.
Ее красота - если из женщин - четкие черты Марлен Дитрих - с глазами цвета кожи итальянки, с ноздрями, которые чертит - прострачивает игла швейной машинки немецкой работы - в трезвосумасшедше подставленной ладони.
Ей было несколько не по себе. Вокруг нее редкие мужчины переставали дышать видя ее, холодели коснувшись того места в пространстве, с которого она только что сошла. Женщины, видя ее, сглатывали голыш гортани и замирали, уродливые как переведенные в камень фигуры Рубенса.
Если есть на свете рай, или ад… Я согласен даже на бессмертие,… Ничего не будет много или мало, ничто не может просто претендовать на то, чтобы быть - за - за то, что я увидел это испуганное женское лицо - испуганное своей красотой, эту женщину, озирающие свои следы, как озирает их мужчина.
Мой бог показал мне столько дерьма, столько раз ткнул меня в него. Мой бог столько раз меня вынул, почистил и по шерсти погладил - любить его мир дальше. И это все понятно.
Господи, вот только на Каширской .. может живет… может просто сошла… женщина… ей 34 года… женщина такой красоты, что неможно ни дышать, ни не дышать.
Я гляжу на этих женщин и неженщин, я гляжу на жену и нежену, любовницу и нелюбовницу, и у меня встает - пусть я и знаю, что это убьет - меня, их всех - у меня встает и поворачивается язык - говорить о ней.
Если бы вы видели ее… У нее - косметика - сухая, жалкая, защитная. Сыплется с глаз тушь, с носа и щек - пудра. Губы - в трещинах помады. Боже, как она красива.
Словно кто-то - ни бог, ни сатана - словно кто-то неведомый даже им - взял все наши представления о глазах людей, смотрящих на звезды, и о глазах звезд, смотрящих на людей, и подарил эти взгляды одному ее взгляду - мимолетному - на меня...
Зачем же она в метро ездит?
А зачем она вообще по земле ходит!
Я не сойду с ума, только если поверю - что она заметила меня - пусть так заметила, как мы замечаем наши тени - но хотя бы так.
Верю.
Хочешь, я ее нарисую тебе… Да, этот ребристый рисунок - она.
Я не сказал ей ни слова. Я просто умер. Когда она ушла. Дай вам бог кончить так же - с видом на плоть заката.
16 Июня 2000 г.